-
Я открою тебе внутренний мой озноб.
Я теперь понимаю, что был иногда не прав.
Нужно было молчать, когда не хватало слов,
И не выпрашивать лишний глоток тепла.
Если тепло уйдёт и высохнет вся вода,
Было бы хоть чуть-чуть внутренней пустоты,
Но пустота не приходит ко мне одна
И не даёт окончательно мне остыть.
Внутренний мой озноб разбивает лёд.
Форма теченья – согнутая вертикаль.
Если из нас двоих кто-то меня поймёт,
Жить тому завещаю в центре материка,
Чтобы не дотянуться ни до морской волны,
Ни до обрыва трогательных этих скал,
Чтобы мысли и чувства были всегда полны
Невыразимой тоской, рассыпчатее песка.
Лучше не видеть моря. Оно забирает всё.
Может, любимая, даже забрать любовь,
Унести меня. Правда, это ещё не всё –
Слишком много меня к тебе попадало в кровь. -
Дорогая, я вышел сегодня из дому поздно вечером подышать свежим воздухом, веющим с океана. Закат догорал в партере китайским веером, и туча клубилась, как крышка концертного фортепьяно. Четверть века назад ты питала пристрастье к люля и к финикам, рисовала тушью в блокноте, немножко пела, развлекалась со мной; но потом сошлась с инженером-химиком и, судя по письмам, чудовищно поглупела. Теперь тебя видят в церквях в провинции и в метрополии на панихидах по общим друзьям, идущих теперь сплошною чередой; и я рад, что на свете есть расстоянья более немыслимые, чем между тобой и мною. Не пойми меня дурно. С твоим голосом, телом, именем ничего уже больше не связано; никто их не уничтожил, но забыть одну жизнь -- человеку нужна, как минимум, еще одна жизнь. И я эту долю прожил. Повезло и тебе: где еще, кроме разве что фотографии, ты пребудешь всегда без морщин, молода, весела, глумлива? Ибо время, столкнувшись с памятью, узнает о своем бесправии. Я курю в темноте и вдыхаю гнилье отлива.
